Алексей Евсеев (jewsejka) wrote in ed_limonov_2012,
Алексей Евсеев
jewsejka
ed_limonov_2012

Categories:

Роман Попков (интервью) // "Rolling Stone", 15 августа 2012 года


Эдуард Лимонов и Роман Попков

РОМАН ПОПКОВ: «ПРИЛЕПИН ЛИТЕРАТОР. НЕ НАДО ВОСПРИНИМАТЬ ЕГО КАК ПОЛИТИКА»

Почти шесть лет назад, 13 апреля 2006 года, около двадцати нацболов пришли к Таганскому суду, чтобы присутствовать на заседании по иску Эдуарда Лимонова к Федеральной регистрационной службе, лишившей партию госрегистрации. У здания их поджидала толпа из примерно сорока молодых людей с битами, палками и сигнальными ракетами. Когда к суду подъехала машина Лимонова, толпа набросилась на нацболов, те были вынуждены обороняться. Когда хулиганы получили отпор и попытались скрыться, нацболы стали помогать сотрудникам милиции в их поимке. Было задержано пять человек, они оказались активистами прокремлевского движения «Местные». Прокуратура санкционировала возбуждение уголовного дела по обвинению «случайных прохожих» (именно так назывались в деле активисты «Местных») в нападении на «лимоновцев». Однако спустя месяц было возбуждено другое уголовное дело по статье «Хулиганство с применением предметов, используемых в качестве оружия», и уже против оборонявшихся. В итоге за нападение на «мирных граждан» было арестовано семь человек, первоначально считавшихся «потерпевшими», - Елена Боровская, Алексей Макаров, Назир Магомедов, Сергей Медведев, Владимир Титов, Дмитрий Елизаров и Роман Попков. За время рассмотрения «таганского дела» сменились четыре судьи и столько же гособвинителей, свидетели и потерпевшие на слушания не являлись, суды постоянно переносились. Приговор был вынесен лишь в марте 2008 года, все обвиняемые были признаны виновными. Попков отсидел в Бутырской тюрьме 2 года и 3 месяца, после чего освободился, выиграв иск в Страсбургском суде по правам человека. В настоящее время он обозреватель и корреспондент оппозиционного онлайн-журнала «Особая буква».

Со дня своего основания НБП продвигала политику «бархатного терроризма», ненасильственных уличных акций. Оправдалась ли она? Государство ведь вряд ли изменилось к лучшему, зато судьбы многих молодых людей сломаны тюрьмами.

— НБП продвигала «бархатный терроризм» не с момента своего основания, а с 1999 года. Причина была проста — партию отказывался регистрировать ельцинский Минюст, мы были лишены возможности участвовать в федеральных выборах. Необходимо было как-то прорывать информационную блокаду. Начались акции прямого действия: закидывание яйцами неофеодала Никиты Михалкова, захват башни Клуба моряков в Севастополе и т.д. Считаю, тактика целиком оправдалась. Мы, разумеется, не ставили целью прийти к власти при помощи закидывания продуктами питания чиновников и захватывания кабинетов в министерствах. Задача была другой — пиарить партию, завоевывать народную «приязнь». И эта задача решалась более чем успешно. Акции были и способом напомнить обществу о какой-то наболевшей точке, немножко стряхнуть бронзу с зарвавшегося чиновника, показать ему, что он не в вакууме живет, что он слуга народа, существующий на налоговые отчисления, и должен перед ним держать ответ. Это была такая наглядная азбука Конституции.


Но практически чего вы добились?

— Того, что к 2005 году партия стала самой мощной оппозиционной организацией в стране. Такой организации очень не хватает сейчас. Закат национал-большевистского движения в России обусловлен, в первую очередь, как раз отказом Лимонова от акций прямого действия, а также пораженческой позицией руководства партии в 2007 году во время запрета НБП Мосгорсудом.

Многие считают, что многотысячные акции протеста зимы 2011 - весны 2012 годов, по большому счету, ни к чему не привели. Какую тактику, по-вашему, должна выбрать оппозиция, чтобы осуществить реальные перемены?

— Я не считаю, что эти акции ни к чему не привели. Есть главный итог — рождение гражданского общества в стране. Наивно было ожидать, что авторитарный режим, выстраивавшийся на протяжении более чем десяти лет, капитулирует за три месяца, после серии митингов, сколь бы многочисленными они ни были. Но декабрь 2011-го разделил историю страны на «до» и «после». Этот судьбоносный рубеж будет зафиксирован всеми грядущими учебниками истории. Россия — больше не азиатская страна рабской покорности, апатии и уныния. Еще многое предстоит сделать, но главное уже произошло — мы на Болотной площади стали свидетелями рождения нации. Теперь необходимо развивать оппозиционные структуры: как гражданские, сетевые, так и партийные, вертикальные. Подключаться к перспективным новаторским проектам, таким как, например, «Добрая машина правды» Алексея Навального, ездить по регионам с агитацией, наблюдать за выборами, участвовать в волонтерских программах. Я уверен, все у нас получится. Не будет еще двенадцати лет застоя.

Стоит ли ждать обострения политической ситуации уже этой осенью?

— Главный вопрос — перекинется ли протест на регионы, приобретет ли он социально-экономическую окраску в дополнение к политической. Здесь все зависит от экономической ситуации в мире, в первую очередь — в еврозоне. Так уж случилось, что наша, уже 12 лет встающая с колен, страна так и осталась сырьевым придатком развитых государств, и стабильность российской модели экономики целиком зависит от мировой экономической конъюнктуры. Думаю, если не этой осенью, то в ближайшие год-два глобальный экономический кризис накроет Россию. Оппозиции нужно готовиться к этому.

Писатель Захар Прилепин, некогда ваш соратник по НБП, в прошлом году оказался за одним столом с Владимиром Путиным. За это его обвинили чуть ли не в предательстве, сам же он объяснил свое согласие принять участие во встрече стратегией поиска компромиссов, стремлением не оказаться в «черном списке» СМИ. Принимаете ли вы его мотивацию?

— Прилепин — литератор, оппозиционная деятельность для него факультативна. К нему не следует относиться с той же степенью серьезности, с которой относятся к политикам. Формально Прилепин был членом нижегородской ячейки НБП, «пописывал» в газету «Лимонка», водил какую-то дружбу с местными «лимоновцами», но никогда не был причастен к партийной работе как таковой, не участвовал в акциях прямого действия. Хотя его опыт сотрудника ОМОНа был бы полезен нацболам... В общем, нельзя подходить к Прилепину с такими же мерками, как к Лимонову, который все же стремится быть, в первую очередь, политиком. Если относиться к Прилепину как к партийцу, тогда действительно диким выглядит факт его беседы с Путиным — отцом-основателем режима, уничтожившего НБП. Но Прилепин, повторюсь, — литератор, эта фигура выглядит уместной не рядом с Лимоновым, Удальцовым, Яшиным, не говоря уже о Навальном, а рядом с Сергеем Шаргуновым, Дмитрием Быковым, или каким-нибудь Веллером. Спрос с него — соответствующий.

Лимонов отказался идти на встречу тогда еще президента Медведева с лидерами «несистемной оппозиции», зато на нее ходил Сергей Удальцов. А если бы вам предложили поговорить с президентом, вы бы согласились?

— Не вижу смысла. Поход Удальцова к Медведеву был политической ошибкой, как и политической ошибкой было четырехлетнее упоение Медведевым-реформатором со стороны части оппозиционных элит. Лично мне с нелегитимным президентом разговаривать не о чем. Знаете, мне приходилось брать интервью у депутатов с Северного Кавказа, борющихся с боевиками. Несмотря на то, что они состояли в «Единой России», это были люди пороха и свинца. Мне, как журналисту, было интересно изучить эти типажи, уже почти вымершие в нашей средней полосе. Но есть люди, с которыми нельзя говорить ни при каких обстоятельствах. Это определенный порог, извините, «рукопожатости». Я, например, не то что интервью не возьму, а в принципе никогда не буду общаться с активистами прокремлевских молодежных структур или с сотрудниками российских спецслужб, занимающихся политическим сыском, или с теми членами «Единой России», которые инициируют антинародные законопроекты. Путин — их духовный отец. И к нему у меня нет никаких вопросов.

К вопросу об антинародных законопроектах: проблема 282-й статьи УК РФ для оппозиции действительно настолько актуальна, или она раздута?

— Актуальна, конечно. Очень часто именно эту статью власти используют для преследования журналистов, блогеров и оппозиционных активистов. Следственные органы и суд, опираясь на липовые «экспертные заключения», легко превращают в «социальные группы» полицию, чиновников, попов. Соответственно, критику в адрес этих граждан суды квалифицируют как разжигание социальной розни. Уголовных дел и судебных решений такого рода — пруд пруди, поэтому 282-я статья — отвратительнейшее явление, вполне заменяющее отмененные в перестроечную эпоху уголовные статьи по «антисоветской пропаганде». Из-за ее существования стало почти невозможно поднимать и обсуждать, например, национальный вопрос, а он очень важен. Агрессивное вторжение инородных, не поддающихся ассимиляции консорций, тревожит. Власть может сколько угодно восславлять с трибун Россию, но русское национальное большинство никакой «славности» не ощущает. Вместо этого оно ощущает угрозу и неуютность своего бытия. Впрочем, дело, конечно, не только в 282-й. У нас вся судебная система чудовищно деформирована, государство легко может применять и куда более тяжкие статьи УК для борьбы с оппозиционной активностью. Коренная реформа пенитенциарной системы возможна лишь после смены политического режима в стране.

Одно из самых громких уголовных дел, в которых были замечены бывшие нацболы, история «Приморских партизан». Что там на самом деле было с Андреем Сухорадой и его сестрой?

— Андрей с Мариной жили в бункере НБП несколько месяцев, в конце 2003 - начале 2004 годов. По большому счету, в ту пору только НБП и занималась подлинной, а не имитационной политикой, с нами было и интересно, и весело, и страшно. Разумеется, на 2-ю Фрунзенскую улицу стекались десятки молодых людей со всей страны. Сухорада участвовал в нескольких акциях, в том числе в «мирном захвате» федерального офиса «Единой России». Но в начале марта 2004 года бункер был разгромлен спецназом МВД и ФСИН, некоторых несовершеннолетних нацболов, в том числе и Андрея с Мариной, этапировали по домам. Никакими «стукачами» и «крысами» они не были, из партии никем не изгонялись. Не слушайте тех, кто поливает наше прошлое грязью. Андрей Сухорада был дисциплинированным, спокойным парнем. По убеждениям являлся скорее правым патриотом, но таких в НБП было много.

Лично вас тюрьма сильно изменила?

— Не сказал бы. Как нацбол в СИЗО я чувствовал себя спокойно. Тюрьма — обычный профессиональный риск революционера, так же, как ранение в бою — обычный риск армейского офицера, а гибель в авиакатастрофе - летчика-испытателя. К этому нужно относиться философски. Другое дело, что с тяготами российских тюрем и зон, которые не многим лучше ям с узниками в каком-нибудь средневековом Хорезме, нам, политзекам, справляться легче: каждую минуту своего нахождения в камере мы воспринимали как часть борьбы за национальную свободу. В то время как огромные массы арестантов — обычные люди. Кто-то сел за ничтожную кражу, кто-то оказался в СИЗО в результате отъема бизнеса силовиками, кто-то стал жертвой провокации сотрудников Госнаркоконтроля и получил лет десять за перевоз из города в город запрещенных лекарственных препаратов, от этих же сотрудников полученных. И тысячи этих несчастных сидят в туберкулезных камерах, подвергаясь ежедневному давлению как со стороны администрации ФСИН, так и со стороны «воровского мира». Честь и хвала тем правозащитникам, которые борются за права заключенных.

Страсбургский суд обязал Россию выплатить вам 5000 евро за моральный вред за необоснованное содержание под стражей. Это можно назвать победой? Или два года в тюрьме не компенсировать никакими деньгами?

— Я посчитал своей победой сам факт поражения российских властей в Европейском суде по правам человека. Представители РФ, оппонируя нам в Страсбурге, нагло врали. Например, в качестве обоснования правомерности избрания нам ареста как меры пресечения, они указывали, что я при задержании, засев на чердаке, отстреливался (!) от СОБРа. На самом же деле, спецназ просто ворвался на партсобрание, выбив дверь, и наставил на всех, в том числе и на девушек, пистолеты. Никакого сопротивления мы не оказывали. Этих лжецов надо громить где угодно: на выборах, в судах, в информационных войнах в прессе. Материальная компенсация тут второстепенна. Большую часть этих пяти тысяч евро потратил на адвокатов для других нацболов, угодивших под суд.

Многие говорят о том, что поддержка с воли узников НБП раньше была гораздо сильнее, чем сейчас. Как вы на это смотрите со стороны?

— Мне сложно судить о том, как сегодняшние «лимоновцы» поддерживают своих заключенных — я не особенно внимательно слежу за их нынешней деятельностью. В НБП же «классического периода» существовали целые «ведомства» по поддержке политзеков. Одно из них организовывало сбор пожертвований, носило передачи в тюрьмы, в случае необходимости договаривалось с медчастью СИЗО о поставке лекарств, перечисляло деньги на счет, оформляло подписку на газеты и журналы. Другое — помогало работе адвокатов, координировало защиту. Мы чувствовали поддержку партии всегда. Кстати, поддержка с воли производила особое впечатление на сокамерников, в том числе на так называемых «блатных». Эта публика изначально была скептически настроена по отношению к нашей политической мотивации — мол, вас используют в чужой игре, всем на вас наплевать. Но видя поддержку со стороны товарищей с воли, «блатные» проникались к нашим делам уважением. Для них это маркер серьезности.

А ваши родные как относились к вашей деятельности?

— Всегда меня поддерживали. Моя жена является моим соратником, мы прошли с ней вместе акции прямого действия и тюрьмы в период «таганского дела». Никакого недопонимания между нами быть не может.

Когда вы были руководителем московского отделения НБП, то никакого отношения к журналистике не имели. Как вы оказались в «Особой букве»?

— Несколько лет назад, вскоре после смерти Магнитского, редакция «Особой буквы» обратилась ко мне с просьбой написать текст о Бутырском централе. Так уж совпало, что я когда-то сидел в том самом спецблоке Бутырки, где позднее держали Сергея. Магнитский за считанные дни до своей смерти описывал в тюремном дневнике нечеловеческие условия жизни в этом спецблоке, и его записи стали достоянием прессы. Я, обладая неким «эксклюзивным» знанием, мог подтвердить достоверность слов умершего. Написал текст. Статья наделала много шума, на Бутырке даже начали что-то спешно ремонтировать. А сотрудничество с «Особой буквой» мы продолжили. Вообще, это нередкое явление, когда бывшие нацболы становятся журналистами. В свое время НБП собрала под свои знамена наиболее талантливую, энергичную молодежь. Неудивительно, что когда партии фактически не стало, партийцы начали активную личную экспансию во все сферы, в том числе — в журналистику. Считайте, что нацбол — знак качества, люди этой марки везде на хорошем счету. Небольшими сетевыми проектами - «Русская весна» и «Союз заключенных» — руководят «лимоновцы» Александр Аверин и Максим Громов. В новостном портале Gazeta.ru трудится мой бывший коллега по московскому НБП Сергей Смирнов. Крутыми журналистами стали Дмитрий Жвания, один из основателей питерского НБП, Алексей Цветков, Елена Боровская, Дмитрий Бахур, Владимир Титов, Игорь Минин. В провинциальных СМИ работают экс-нацболы Игорь Бойков, Дмитрий Елькин, Яков Горбунов и многие другие. Талантливые люди — талантливы во всем и везде.

Вы какой карьеры хотели бы достичь?

— Не люблю слово «карьера». Если бы я был озабочен ее построением, то еще в студенческие годы избрал бы другой, более безопасный жизненный путь. И вообще, в современной России планировать что-либо на годы вперед — крайне неосмотрительно. Надо быть просто верным своим идеалам, бороться против несправедливости. Это и есть жизнь, и ничего интереснее быть не может.

Сейчас многие оппозиционные активисты, опасаясь преследования со стороны властей, просят за границей политического убежища. Вы бы могли стать политическим беженцем?

— Эмиграция — сложная тема. Нам с Еленой Боровской в 2004 году довелось ее попробовать: после ареста «нацболов-декабристов» партия отправила нас на Украину, опасаясь и нашего ареста. Мы пробыли там несколько месяцев, устали от бездействия и вернулись. Тюрьмой тогда нам расплатиться не довелось, она пришла позже, и по совершенно другому делу. Но, имея и тот, и другой опыт, могу заявить, что эмиграция мне показалась куда более тоскливой формой времяпровождения. Нужно понимать, что, отправляясь в эмиграцию, человек вычеркивает себя из активной политики. Удел эмигранта — наблюдать за борьбой со стороны. Можно, конечно, как Алексей Макаров, включиться в политический дискурс страны, давшей тебе убежище, отождествить себя с ней, но тогда ты уже и не эмигрант, и не российский политик. Макаров, кстати, сейчас активно взаимодействует с европейскими «антисистемщиками», в своих взглядах сдвинулся в сторону анархизма. За ним интересно наблюдать. Если есть в мире неразбавленный, алхимически чистый тип «человека войны», то это он. Многие его однопартийцы по выходу из тюрьмы погружались в многомесячный «отдых», а потом всю оставшуюся жизнь вели себя так, будто только вчера освободились. Макаров не такой. В первый же день после освобождения он вновь возглавил свою восточную бригаду московского отделения партии, за пару месяцев акций прямого действия заработал несколько новых уголовных дел и был «спрятан» руководством на Украине. Но и там он не угомонился, активно занялся уже украинской политикой, а после прихода к власти Януковича вновь попал в тюрьму. В конце концов, оказался в Швеции. Уверен, и там он еще не раз нас удивит. Но таких не много. Мне кажется, что выбор между эмиграцией и тюрьмой можно решить следующим образом. Если над активистом нависло сфальсифицированное обвинение по особо тяжкой статье («убийство», «бандитизм», «терроризм» и т.п.) — надо уезжать. Сроки по таким статьям предусмотрены астрономические, и тут, как говорится, «освободит только революция». Но если речь идет о сроках по «хулиганству», «массовым беспорядкам», или 282 статье, то самому себя выпиливать из российской политики бегством неразумно. Этот срок проще отсидеть. Например, для меня моя отсидка — уже давнее воспоминание, позавчерашний день.

История с бегством Александра Долматова в Нидерланды не кажется вам странной?

— Я далек от конспирологических версий относительно бегства Долматова. Сашу я знаю очень давно, это честный, достойный парень. Его называют активистом «Другой России», хотя, конечно, им он по большому счету не был, лишь формально там состоял. То, что его «выпустили» в аэропорту», - ну что ж, значит, в тот момент он еще не был объявлен в розыск, не были спущены соответствующие ориентировки, ФСБ не выставила «стоп-флажки». Такое бывает. Государство у нас даже в таких делах неповоротливо.

Беседовала Оксана Труфанова

.
Tags: чужое мнение
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments